|
ОТ АВТОРА
История повторяется. Прошлое, каким бы давним не было, становится одним из элементов современности.
Незримая цепь, что соединяет давно прошедшую и нынешнюю эпоху, существует. По законам причинности один факт идет вслед за другим, одно событие является причиной другого. Мы не живем сегодня, - говорят философы, - а лишь переживаем прошедшее, проглядывая свой завтрашний день. Сменяются религиозные явления, общественные формации, неизменным остается продукт духовной жизни человека: радость, зависть, любовь, ненависть, измена, патриотизм... Вспомним: Отрадно и почетно умереть за отечество! Эти слова написаны около двух тысячелетий тому. Древнегреческий философ Сократ сказал, что у каждого человека есть солнце, только не надо его гасить. К сожалению, в истории были периоды, когда это солнце гасили. Цари и царицы лезли по лестнице вверх, чтобы стать рядом с богами, а ловкие чиновники лукавыми способами делали себе карьеру.
Идя в древние цивилизации с героями романа, я пытался придерживаться незримой цепи историзма. Правители древних государств Египта и Селевкидии реальные люди, в истории они хорошо известны. Вместе с ними в романе действуют и персонажи, созданные авторской фантазией.
Раскрывая в художественных образах прошлое, старался создать эмоциональную атмосферу, достигнуть не только психологии, но и самой сути историзма через поведение человека - верную дружбу и подлое предательство, борьбу за свободу и жестокое насилие. Мне хотелось склонить читателя к мысли, что и в наше время имперские войны возникают из тех же самых причин, что и когда-то - жадности, амбиции, разнузданности и тяги властной олигархии к мировому господству. Их злой гений продолжает облучать наивных людей убийственной радиацией.
История не имеет законов, она обременена судьбой, потому и виксирует всё, что происходит в мире, потому и говорят, что имеет столько глаз, сколько в небе звёзд.
Когда-то Михаил Драгоманов писал: "История - великий учитель, но, к сожалению, она никого не учит, потому что поздно преподают ее людям".
Если бы люди настойчивей и глубже изучали причины исторических событий, на земле было бы меньше человеческих трагедий.
К сожалению, имперские государства со своей структурой, общественной формацией и ментальностью мало чем отличаются между собой. Какими бы идеологиями не прикрывались, они имеют одну цель: побольше заграбастать чужих земель, поработить народы и эксплуатировать их.
Имперский синдром порождает агрессивное тупоумие властителей. Отсюда разрушение святых храмов, выдающихся исторических памятников, многие из которых были шедеврами искусства.
Благодаря письменности - генетической нитке, которая тянется вдоль человеческого существования, человек сберег свою историческую память и имеет возможность вольно листать ее страницы в оригинале. Для этого и пишутся исторические произведения.
М.Василенко
ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА РОМАНА
"ЛАОДИКА - ЦАРИЦА СЕЛЕВКИДИИ"
Автора этого романа я знал давно как поэта, и сразу принял к сердцу его творчество. (Переводил стихотворения на русский язык).
В 2002 году, почти случайно, приобрел его исторический роман в прозе, который по-настоящему заинтересовал меня ярким содержанием, художественным изложением исторических явлений. Древняя эпоха, ее люди произвели на меня большой интерес, как бы вдохнули стародавний мир его героев.
Я побеседовал с автором и предложил перевести на русский язык. Он согласился. И я сразу весь ушел в эту работу. Произведение захватило меня яркими картинами. По ходу продвижения текста постоянно ощущал влияние древнего мира и его героев - современников Александра Македонского - отважных воинов Протея, Маркуса, Демосфена, Арридея, Эвергета, царей Птолемея, Антиоха и цариц Лаодики и Береники. Чем дальше углублялся в художественный перевод, тем ощутимей воспринимал героический дух потрясения далеких времен Селевкидии, где жили герои, воодушевленные на патриотические подвиги Лаодикой и ее соратниками. Вот об этом и пойдет наш дальнейший разговор о славных временах Александра Македонского, его недругов и друзей по оружию. И сам я в своей душе оживил пылающее полотнище далекой Египетской пустыни.
Н.Касьянов
СЕЛЕВКИДИЯ
Лаодика проснулась поздно. Приоткрыв глаза, несколько минут равнодушно разглядывала голубой балдахин, что глубоким чистым небом нависал над ней. Порывисто сбросив с груди легкое покрывало и сладко потянувшись, она кому-то тепло усмехнулась. Может, своим радужным снам, а может пышности своего прелестного тела и бодрости, которую она чувствовала в себе. Она была еще довольно красивая, статная женщина, хотя на лице уже собирались не первые тонкие морщинки. Черные тугие косы, которые обрамляли смуглое продолговатое лицо, и высокие крылатые брови придавали женщине величие и вид настороженного человека.
Одаренная наблюдательностью, она еще в юности поняла, что дорогу к трону в большей мере, чем принадлежность к царской семье, проложит ее красота.
Пятнадцатилетней девушкой Лаодика, как велел обычай, отдалась родному брату, царю Антиоху Второму, и тогда стала его женой. Но сердце не лежало к нему, и она быстро научилась хитрить и лукавить. Вскоре нашла среди придворных себе красивых любовников. Неуклюжий, постоянно занятый государственными делами, Антиох сначала не подозревал Лаодику в нарушениях супружеской верности. Любил ее, особенно когда родила ему первого сына. Отпускал в далекие путешествия и долгие прогулки, никогда не интересовался, где бывает, что делает. Со временем, когда охрана донесла, что она завела любовников, начал ставить у ее спальни верных ему евнухов и служанок-рабынь. Но она быстро находила с ними общий язык и продолжала прежнюю жизнь.
Так было в молодости. Теперь ей сорок лет. У нее два взрослых сына - Гиеракс и Никатор. На голове засеребрились седые волоски. Она с утра заставляет служанок вырывать их. Пригасли юные порывы и шальная страсть. Но еще и теперь она чувствует, что Антиох, как и в молодости, любит ее. Недавно подарил ей Паннукоме - большие земли с поселками в провинции Вавилония и приказал управителям сатрапий об этом высечь на каменных стеллах и поставить возле ворот храма богини Исиды, храма бога Осириса и храма бога Гора, - пусть знают все поколения селевков. И еще она получила от него золотые кубки, серебряные чаши и браслеты, серебряные кувшинчики, тарелки и заморские наряды из парчи. Все это приняла с радостью как награду за молитвы к любимой богине Исиде - богине материнства.
Лаодика вздохнула, легла на бок, посмотрела на статую богини, что стояла в глубине жилища меж массивными колоннами украшенными резьбой в виде папирусных стеблей, с которых свисали гирлянды цветов и венков из пальмовых листьев. К ним, сопротивляясь на руках Исиды, тянулся ее маленький сын Гор. И она, ласковая и разнеженная материнским святым чувством, тщетно старалась прижать его к своим налитым грудям.
Лаодика сомкнула веки и невольно задумалась. Что-то теплое, материнское почувствовала в себе. Будто возвратились беззаботные годы, светлое целомудрие и тот незабываемый день перед родами, когда почувствовала первый крик новорожденного ребенка. Тогда лежала еще слабой, раб обмахивал ее опахалом, Антиох держал сына перед ней на руках, и большой хор исполнял торжественный гимн в честь ее.
Она поднялась с широкого мягкого ложа и громко крикнула:
- Наазам!
Покачнулась красная ширма на дверях, раздвоилась и в помещение вошла служанка - рабыня. На ней черные широкие шаровары, на ногах войлочные сандалии.
- Я звала Наазама, - двинула черной бровью Лаодика.
- Наазам нету. Царь забрал Наазам, - ломаным греческим языком ответила служанка.
- Когда? Куда?..
- Недавно. Я не знаю куда.
Это было интересно. Долгое время евнух Наазам неизменно прислуживал царице. Тихий и покорный он был неприметным человекам во дворце. Лаодика уважала его. Он мог держать язык за зубами, с ним можно было свободно общаться.
Лаодика приказала служанке подавать одеяние. Вскорости, одетая в цветастый халат, она разглядывала себя в небольшом серебряном зеркальце, что стояло на мраморном столе, заставленном разнообразными коробочками с черной и красной красками для бровей и губ. Тут же были разные причиндалы для завивки волос, шкатулочки с кольцами и сережками. От всего этого разносились душистые запахи.
Горничные суетились около царицы, старательно оправляли подол нарядного платья, перевязывали голубыми лентами волосы на голове, шнуровали украшенные золотом туфельки.
Лаодика провела ладонями по своей гибкой талии. Была очень довольна собой.
- Подходит ли гребень к моим волосам? - спрашивала горничных.
- Да! Подходит, - твердили они.
- Бусы тоже к лицу?
- К лицу!
- Голубой цвет - это мой цвет. Правда?
- Правда, царица, правда, - льстиво наперебой твердили служанки.
В покои зашел Антиох. Его большой живот, охваченный роскошной малиновой тогой с позументами, несуразно свисал над короткими ногами. Когда он шел утиной походкой, живот качался, казалось, что там был какой-то приглушенный колокол, взлохмаченная борода упиралась в открытую волосатую грудь! На толстых коротких пальцах рук красовались дорогие цветные перстни. Поздоровавшись с женой, Антиох устало сел в широкое из слоновой кости кресло и острыми глазами обвел помещение.
На каменной глыбе, похожей на завалинку, возле стены стояла золотая причудливой формы чаша, которую подарил когда-то эллин из далекого заморского края. Рядом с чашей лежала яйцевидной формы с двумя вертикальными ручками амфора. Взгляд царя скользнул по ряду серебряных и золотых божков, что висели над широким ложем. На стене красовался, подаренный воинственным вождем галатов глянцевый лук и стрелы, украшенные серебряными крапинками.
Лаодика со скрытым интересом поглядывала на мужа. Никогда он не заходил к ней в такое раннее время. Что бы это значило? Вчера он допоздна пил с иностранцем.
Глазами показала служанкам на двери. Те, поклонившись, молчаливо вышли.
Игриво заглядывая мужу в глаза, она льстиво спросила:
- А куда же ты, муж, забрал Наазама? Я к нему привыкла. Где он? Кто же теперь будет бдительно оберегать твою царицу?
Антиох молчал. Его лицо стало холодным, это обеспокоило Лаодику. Погасив улыбку, повторила:
- Мне сказали, что ты забрал Наазама. Но куда? Что, я уже не госпожа у себя дома?
- Хочешь видеть его? - спросил Антиох и, не дожидаясь ответа, добавил:
- Пойдем, покажу тебе Наазама.
Он стал на ноги и пошел к дверям. За ним Лаодика.
Во дворе их приветствовали наместники и настоятели храмов традиционными военными возгласами. Вежливо ответив на приветствие кивком головы, супруги приблизились к портику. Колонны были ярко украшены живописью. Около них, шаркая сандалиями по мраморным плитам, негр в белом одеянии, угодливым жестом показал, что вход свободный.
Антиох с Лаодикой, пройдя по каменным ступеням, стали под навесом, крытым покатой крышей. Перед ними на балконе стояли солнечные часы. Они показывали одиннадцать часов.
- Так поздно? - подумала Лаодика. Она посмотрела на солнце. Оно одиноко стояло в зените и горячо жгло. Перевела взгляд на долину. Там в тумане виднелась речка Оронт. Поодаль, на заречье - темные горы с острыми скалами, а слева на западе - поля, засеянные сезамом.
Когда-то она любила наслаждаться этим разноцветным краем. Тогда предгорья и горы, укутанные тонкой позолотой косых лучей, напоминали ей о египетских пирамидах и плененных миражами сфинксах. Возбуждали желания чего-то нового. Но сегодня, в жару они казались убогими и жалостливыми, как слабые ягнята. Не волновали и неподвижные кусты тамариска и мимозы, смотревшие в прозрачную воду Оронта. Неожиданно на речке появилась лодка. На корме сидел загорелый, почти голый араб. Только грязная желтая ткань укрывала его желтый костлявый таз. Он напряженно греб веслом, правил к берегу.
Араб, обув истоптанные кожаные сандалии, легко выскочил на широкие сходни причала, пробежал через раскаленную солнцем песчаную площадь перед дворцом и скрылся в длинном невысоком строении, подобном галерее.
Лаодика сначала не придала этому особого внимания. Разве не доводилось ей видеть араба, который куда-то спешил? Перевела взгляд на Антиоха. Его сомкнутые уста и холодный взор не предвещали ничего доброго.
Неожиданно, разорвав тишину, раздались звуки букцина.
На плоской крыше одного из домов вблизи площади, широко расставив тонкие худосочные ноги, стоял уже знакомый Лаодике араб и рьяно дул в букцин. Люди, проходя по площади, останавливались и вопросительно оглядывались.
От царских конюшен прямо на них помчали две колесницы, запряженные красивой гривастой тройкой коней. Люди испуганно разбегались.
Колесницы переехали площадь и остановились на одной линии напротив дворца. Из них поспешно выскочили рабы, сняли несколько низеньких скамеек и примкнутых деревянных щитов. Из них быстро соорудили небольшой помост.
Лаодика вопросительно сломила брови.
- Что это? Кого-то будем казнить?
Антиох утвердительно кивнул головой.
- Кого же? - спросила царица. И ее глаза вспыхнули недобрым хищным блеском, а на висках запульсировали жилки.
Антиох не любил у нее проявлений жестокости. Они пугали его. Вот и теперь, когда Лаодика восхищенно смотрела на приготовление рабов, он со страхом и неприязнью следил за ней. За всю свою жизнь не мог понять ее сердца. То была неподдельно веселой, мягкой и доброй, то делалась хищной и лукавой. Сейчас он чувствовал, как в груди сестры-жены пробуждается злой вулкан.
...Ему вспомнился давноминувший день, когда со всей семьей, - сыновья были еще маленькими, - он выехал за город отдыхать. Дожди угомонились, и на лугах ярко зеленела высокая трава. Настроение было хорошим. Он рвал яркие цветы и отдавал сыновьям. Те украшали ими волосы матери. А она сидела на копешке сена, смеялась и целовала детей.
В небе над ними появился темно-бурый беркут. В когтях он держал ягненка. Антиох схватил лук и, прицелившись, пустил стрелу. Хищник резко взмахнул широкими крыльями, как бы хотел перелететь через какую-то преграду, и выпустил добычу. Еще раз рванулся вверх и уже мертвый со стрелой в груди, упал на землю.
Ягненок был еще жив. Окровавленный с переломанными ножками лежал на цветах и жалобно млеял. Иногда пытался встать на ножки, но тут же падал. Дети, широко открыв глаза, печально смотрели на него.
Неожиданно Гиеракс, старший сын, заплакал.
- Ты чего? - спросила Лаодика.
- Он умрет... Жалко.
- Что?! Жалко?.. Умрет?.. - переспросила мать. Ее глаза, только что были веселыми, позеленели, рот перекосился от негодования. Посмотрела на мужа:
- Вот какой у тебя сын!.. Будущий царь. Нюня! Ты подумал, что станет с государством, когда руководить будет такой плакса? Ты подумал? Ты взвесил?..
Гиеракс все еще хныкал.
- Ты!.. Ты!.. - задохнулась от острого гнева мать.
Схватила ягненка и начала со злостью ломать ему ноги, рвать уши...
- Вот, вот ему! Вот!.. Мы - цари! Нам слезы и жалость непростительный грех. Если цари будут плаксами, рабы захватят власть.
Антиох с детьми возвращался домой на колеснице с высокими деревянными бортами, а Лаодика в гневе вскочила на неоседланного вороного коня, рысцой ехала рядом. Молчала. Антиох знал, что быстро она не заговорит. Бывало, когда гневалась, несколько дней кипела в себе и молчала. Впереди лежал глубокий овраг, заросший кустами дикой малины. Антиох поехал по склону приземистой горы, а Лаодика направила коня через овраг, напрямую. Коня не подгоняла и он сам выбирал себе дорогу.
Вдруг в зарослях остановился, навострил уши и, как ошпаренный, фыркнув, шарахнулся вбок. Лаодика от неожиданности не удержалась на коне, спрыгнула на землю. И тут увидела трех хищных гривастых гиен, которые бежали по звериной тропе.
Ей стало жутко. Глаза наполнились страхом. Она закрыла руками лицо и отчаянно закричала.
Гиены остановились, удивленно посмотрели не нее, - что, мол, это за явление случилось? - и побежали дальше.
Напуганный зверями конь выскочил из оврага. Антиох увидел его без всадника и сразу поехал искать жену.
Она сидела под кустом и плакала. Стыд за свое бессилие обжигал ее душу. Еще несколько минут назад женщина тешила себя мыслью о царском всесилии, и вот видишь - бессильное существо сидит на лоне девственной природы и молит у нее спасения.
Когда увидела мужа и детей, которые бежали к ней, быстро вытерла ладонями слезы, насильно улыбнулась и пошла им навстречу.
- Простите меня, - сказала она. - Я сотворила глупость.
И сразу все заговорили, заулыбались. Незримая стена недоумения преодолена.
…Антиох, захваченный воспоминаниями, даже забыл, где находится. К действительности возвратил возглас Лаодики:
- Как!? Наазама на эшафот?.. И Кадея?.. Сына вождя галатов?.. Еще вчера ты обещал ему военную поддержку, заверял в преданности, а сегодня казнишь?..
- Да, - спокойно ответил царь.
- За что? - спросила жена. - Что случилась?
Антиох ступил в глубину перистиля за зеленую ширму. Полулег в эбеновое ложе. Теперь с площади его не было видно, но сквозь небольшую дырку, прорезанную в ширме на уровне его глаз, видел все, что творилось на площади.
Там волновалась, гудела, разновидная, разноодетая огромная толпа. К ней присоединялись новые и новые группы людей, которые пришли из боковых улиц и проулков.
Вот полуголый разрисованный татуировками араб, вот каппадокиец в острой шапке, грек с цветным поясом, фригиец, в верблюжьей шкуре, трокмы, галаты... Кое-где между ними стояли, понурившись, ослы и высокие двугорбые верблюды, задрав головы. Оградив большим кругом место казни, при копьях и луках дежурила стража. На них широкополые шлемы с красно-желтыми кокардами и разноцветной коротко подрезанной одежде. На ногах - желтые кожаные котурны, - военная обувь.
Бродили равнодушные ко всему черномазые рабы, что-то выкрикивали меднолицые воины.
Какое-то особенное трагическое настроение властвовало толпою. Люди терпеливо ждали острого действия, сильного потрясения, будто наркотического зелья.
Вот толпа пошатнулась и замерла. На эшафот вывели евнуха Наазама и сына вождя племени галатов Кадея. У обоих окровавленные грязные лица. Задыхаются. Хватают воздух, как рыба, которую только что вытянули из воды.
К тому же двое мужчин были не одинаковы на вид. Наазам, сгорбленный и обессиленный с чахлым клочком волос и длинной шеей, был похож на старую больную цаплю, которую покинула стая, улетевшая на юг. Он едва находил в себе силы, чтобы держаться на старых венозных ногах. Его острые ребра выпирались под кожей и в меру того, как он дышал, они двигались, казалось, то были не ребра, а большие зубы какой-то твари, которая схватила его и жует. Он пытался что-то сказать, отчаянно качал головой, опускался на колени, припадая лицом к помосту. По его безбородому бабьему лицу густо текли слезы. Он просил помилования у царя и царицы, которым с рабской преданностью служил почти с детства.
Лаодика смотрела на него и кривилась от отвращения.
Радом с Наазамом стоял Кадей. Его молодое упругое тело бугристыми мускулами вырисовывалось под разорванной одеждой.
У Кадея черные кудрявые волосы, волевое лицо, сильные руки и бедра. Все это делало его похожим на Геракла. Что-то несборимое было в его высокой стройной фигуре, все говорило: можете уничтожить, но не победите.
И Лаодика подумала, поставила себя на его место: держалась бы не хуже его.
На помощь вышел глашатай в белой хламиде и цилиндрическом колпаке.
Развернув темно-желтый лист пергамента, он начал читать. Однако, находясь от него не близко, Лаодика не могла разобрать все его слова. Улавливала отдельные фразы.
"Я - Антиох второй... царь могучий, великий! Владыка мира... Сын Антиоха Первого... Освободил Милет от Тиарха... Караю, милую... Казню раба-евнуха... слугу царицы Наазама.. и сына вражеского вождя галатов... Кадея. Принуждали… грехопадению жену Лаодику…"
- Что это? Что?! - испуганно спросила мужа Лаодика.
Пальцы ее холеных рук, не знавшие черной работы, украшенные перлами, разноцветными кольцами и красными браслетами, сжались в кулачки. Душа онемела, глаза наполнились неожиданным страхом.
Антиох ответил не сразу.
Ладонью вытер пот со лба, что внезапно выступил, степенно встал.
- Желаю с тобой развестись, Лаодика. Уже приказал Харидею читать об этом в храмах.
- Ты сошел с ума!
- Нет, так требует время. Так сложились государственные дела. Хочу взять в жены дочь царя Египта Птолемея Второго.
Лицо Лаодики перекосилось.
- Я ненавижу тебя... Ненавижу! Опозорил!..
Ее красивое смуглое лицо побледнело. Она, будто замерзла, втягивала шею в плечи, дрожала.
- Ты забыл, что я не только твоя жена, я твоя родная сестра. Нас одна мать породила. Я - дочка царя Антиоха Первого. Меня полюбила богиня Исида. Я украшала тебе жизнь. Помогала в государственных делах. Я имею опыт миловать и карать подчиненных. Я лаской и мудростью ставила перед тобой на колени чужеземных послов, вождей и сатрапов... А ты!.. Ты!.. Предал. Опорочил. Ненавижу!
Говорила и говорила. Не видела, как палач Нерпей срубил головы Кадея и Наазама; как рабы кинули те головы в одну колесницу, а туловища в другую, чтобы сразу развезти их в разные места. Пусть и на том свете будут без голов!
Толпа одобрила царский приговор. Громкими единогласными возгласами приветствовала Антиоха, сравнивала его с солнцем и богами племен.
Лаодика продолжала говорить:
- Ко мне во сне приходила богиня Исида. Я плакала. Она сказала: "Я - богиня. Кто посмел обидеть тебя? Признайся. Я затемню ему глаза, лишу разума, сотворю ночь. Я выломаю ему ноги... Нашлю бога Осириса с мечом, срублю голову!" А я говорю: О, моя богиня! Я больше всех в жизни почитаю и люблю тебя, дышу тобой. Теперь я плачу, ибо меня предали. А она говорит: "Радуйся, царица... Я твоего обидчика превращу в петуха, а тебя сделаю еще красивее, заворожу от старости..."
- Молчи! - крикнул царь. - Ты забываешь, что у Антиоха сильная рука и невыщербленный меч, а у Лаодики не железная шея!
Это охладило царицу. Она поникла и затихла. Пошла в свои покои, упала на кровать и разрыдалась.
Тогда пришел Антиох. Он напомнил ей про деда и отца. Единственный бог их рода, которого должны оберегать наследники, это - трон. Только он возвеличивает род, равняет его с богами, увековечивает имена, дает право решать судьбы племен и государств. Разве не трон дал нам воинов и рабов? Разве не он надоумил построить цитадели, присоединить земли соседей к своей державе? Это он одел Лаодику и ее сыновей в золото. Он! Но настало время, когда трон закачался. Лаодика знает, что они собираются воевать... Бактрия отделилась, а Диодат объявил себя царем. Галаты ежедневно шарпают их границы, грабят землю... А Птолемей обучает свое войско, чтобы завоевать Селевкидию. Очень тяжело стало удерживать власть. Государственная казна пуста, а рабы затевают мятеж, бунтуют. Он, Антиох, легко мог бы избавиться от Лаодики. Убить. Но этого не сделал, ибо любит и ценит ее разум и красоту. Но получилось так, что она должна оставить Антиохию. Поедет в Паннукоме. Там будет жить в достатке... Согласен на то, пусть рядом с ней будет Арридей, который ей не безразличен.
Переживать за Наазамом не следует. Это был
слабый немощный раб. А Кадей - скрытый враг. Прикидывался другом, а
сам только и ждал момента, чтобы всадить нож в Антиохово сердце. Ну
что с того, что он поссорился с отцом, вождем галатов, и собрался
идти на него войной, чтобы силой взять власть. Обнаглев, тайно
договаривался с царем Диодотом, нашим лютым врагом. Нет, Антиох
галатам не верил и не поверит.
- Лаодика, подумай, государственная
обстановка вынуждает меня жениться на Беренике. В лице ее отца, царя
Птолемея, буду иметь надежного союзника. Соберу войско и покараю
Бактрию, царю Диадоту снесу голову, чтобы другие цари не зарились на
наши земли. Уважь мою просьбу. Мы, антиоховцы, должны беречь корону
наших отцов. Ты моя сестра, дочь царя, это больше, чем жена...
Оставшись одна, Лаодика упала на колени
перед скульптурным изображением богини Исиды - сестры и жены бога
Осириса, женщины с рогами, солнечным диском на голове и сыном Гором
на руках.
- О, великая богиня, сжалься!.. Не разлучай
с Антиохом. Верни ему разум... Верни старую любовь ко мне. Я положу
на твой жертвенник сытого быка, построю новый храм с колоннами в
честь твоего сына Гора и поставлю высокую стелу в городе с твоим
священным письмом о мудрости людской жизни.
Слезы душили ее, скатывались по щекам на
высокую грудь, туго обтянутую шелком.
- О, богиня, отведи черные мысли от мужнего
сердца!..
Вечерело. Сумерки заполняли помещения,
гасили последний свет, что вливался через окна со двора.
Служанка зажгла фитили в посудинках с
маслом, что стояли на высоких подставках возле Исиды. Широкие мягкие
тени упали на пол, зашевелились на лице богини, повисли над нею... И
Лаодике показалось, что мудрая богиня шевельнула губами, повела
взглядом и с любовью смотрит на нее.
Лаодика закрыла глаза, головой прислонилась
к терракотовым красным ногам богини.
- О, Исида-мама, утешь мою печаль, отведи
несправедливость, наведи на ум моего родного брата и мужа
Антиоха.
Лаодика рыдала, припадая губами к холодным
каменным ногам богини.
Служанке еще не приходилось видеть свою
царицу такой набожной. С выражением удивления на лице и настырным
интересом в глазах, она расстилала ковер возле ложа и тайком
поглядывала на нее.
Рабыня не верила в Исиду, не любила этой
надменной чужестранки за простое одеяние и облик обычной женщины. В
отсутствие царицы она каждое утро плевала на нее и, оглянувшись,
поспешно вытирала плевки.
- Тьфу!.. Еще раз тьфу на твои рога!
В молитве к своей Атаргатис - женскому
божеству с рыбьей головой - просила наслать кару на Исиду, снять
пелену с глаз царицы, что наделала гадкая богиня.
В смежном помещении задребезжала кифара,
звякнули кроталы, и к ним присоединилась высоким голосом
металлическая гингра.
Рабыня, пятясь, низко поклонилась царице,
вышла из покоев.
За стеной кто-то грохнул дверями. Музыка
стихла.
Над головой Лаодики прожужжала большая муха.
Царица проводила ее взглядом. Муха пролетела к задней стене,
поднялась к потолку и попала в ловушку паука. Паутина оказалась
крепкой, ибо муха притихла и только редко издавала отчаянные звуки.
Предупреждала свою родню о реальной опасности - существовании
смертельных ловушек и трагедий в быстротекущем времени жизни.
С улицы донесся далекий голос чабана,
который гнал отару. Пахло нардом. Пахло степными цветами.
Лаодика поднялась на ноги, ступила несколько
шагов и снова упала на кровать. Горячая волна обиды сжала сердце.
Кипела ненависть.
- Ненавижу!.. - шептали пересохшие губы
царицы. - Ненавижу!
Она сгребла пальцами одеяло, тискала в
кулаках.
"Вот так бы врагов... и раздавить, -
подумала. Наивной была, безрассудно верила царю, брату-мужу. Теперь
она обесславит Антиоха, сбежит в Бактрию, соберет войско и поведет
против него. Не позволит, чтобы какая-то девчонка занимала ее место
на троне. В конце концов, она защищает своих сыновей - наследников
отеческой короны. Все племена Селевкидии силой оружия поддержат
её"...
За стеной снова заиграла кифара. Заголосила
гингра и ... стихла. Легко и звонко прозвучал молодой девичий голос,
выводя какую-то нежную мелодию. Песня проникла сквозь стену в
затемненную комнату. Казалось, что ее вбирали даже колонны и мебель,
каменные и золотые божки, львы и кабаны, нарисованные на стенах. В
мелодии не было тоски. Песня была из солнца, весны и цветов и
молодых порывов. В ней звучала радость цвела розовая надежда на
любовь и счастье.
Лаодике песня не понравилась. С болью в
груди слушала ее и кусала губы. Спустила ноги с кровати, села. Уже
хотела позвать служанку, когда голос певицы, как бы кто его перебил,
сорвался с высокой ноты и стих.
Снова забренчали кроталы, и
заголосила-запела гингра. Это был резвый танец. Он звал к себе
упругие ноги и напоминал весенние потоки.
Лаодика нервно повела плечами, хлопнула
дважды в ладони.
Появилась служанка. На вопрос, кто там, в
соседней комнате, веселится, ответила:
- Ваши сыновья.
- Нашли, когда развлекаться... Знают, что я
больная? Не знают? Надо было сказать.
Она смолкла, о чем-то напряженно думала, как
будто не могла вспомнить нужного слова. Через некоторое время
приказала позвать к ней старшего сына.
Гиеракс пришел возбужденный, веселый.
Молодое безусое лицо, густо покрытое веснушками, рыжеватые волосы на
голове, светилось радостью.
- Ах, мама, какая там девушка танцует!
Мать молчала. Бледное лицо было холодным,
каменным. Какую-то минутку смотрела на сына так, как будто впервые
видела. Тогда посадила на кровать рядом, с трудом улыбнулась,
взъерошила ему чуб.
- Сынок, ты уже вырос, стал взрослым. Скажи,
что там за девушка танцует.
Гиеракс зарделся. На верхней губе высыпал
мелкой росой пот, а глаза быстро-быстро заморгали, словно его
поймали на горячем. Путано и торопливо рассказал матери, как Хазар,
будучи в Паннукоме - сирийском городе, на одной из улиц увидел
девушку необычайной красоты. Окруженная людьми, она танцевала, потом
прекрасно пела, виртуозно аккомпанируя себе на кифаре. Хазару
понравилась талантливая девушка, и он привез её сюда, в Антиохию,
чтобы веселила царских сыновей.
Лаодика положила ему руку на голову,
сказала:
- Да, вырос. Время и на трон тебе сесть...
Но завтра мы покидаем Антиохию.
- Почему? - испуганно спросил сын.
- Нас выгоняет твой отец, как рабов... Он
задумал лишить тебя прав на наследство...
- Как же так!? - воскликнул Гиеракс. - Я -
сын царя Антиоха!
- Да, ты царский сын. У тебя кровь твоего
прадеда Селевка. Но отец говорит, что этого требует государственная
обстановка. Но это не так. Наш царский род никогда не пасовал перед
бедой, и никто из рода не был изгнан как раб... Как собака!
Понимаешь? Никто и никогда. А твой отец делает это.
В ее сердце вновь закипела ненависть. Жажда
славы и царской роскоши затмила разум. Душа, развращенная властью,
требовала жертв. Самовлюбленная и независимая, она и не пробовала
взвесить аргументы мужа. Желание самой удержаться при царской власти
делало ее непримиримой. Опыт и хитрость объединились, и она уже без
страха сжигала свои мосты. Отступления уже быть не могло.
Если Антиох, царь Селевкидии, ее унижает...
Нет, они уже не придут к согласию. Она начала усматривать свое
несчастье не в сложных государственных обстоятельствах, а в своем
возрасте.
Сыну сказала:
- Я постарела... Но вас, двух сынов
вырастила. Вам отдала молодость и свою красоту. Вот отец и разлюбил.
Хочет взять молодую жену... Дочку царя Птолемея второго.
- Беренику?
- Да.
- Ту - худосочную, малую...
- Да.
- Но она египтянка... Наш враг.
Гиеракс смолк, нахмурил брови. Губы сжались.
Лицо исказилось, как у человека, которого несправедливо оскорбили,
унизили.
- Я ее убью!
Мать с удивлением посмотрела на него.
Удивилась не столько еще неведомой ей черте характера Гиеракса, как
способу, которым сможет развязать тугой узел. Не будет Береники - не
будет проблемы. А совершит кровавое дело руками не сына. Найдет
выход, чего бы это ни стоило.
Гиераксу сказала:
- Убивать не стоит. Это не царских рук
дело.
Немного помолчала и снова предостерегла сына
от поспешности. Она еще раз попросит отца, чтобы не делал глупости и
отказался от пагубного для державы брака с Береникой. Но оставшись
наедине, уже не могла забыть Гиераксовы слова о выходе из тяжелого
положения. Мысли кипели, раскаляя гнев, тасовали нереальные планы.
Она еще напомнит о себе, покажет свой характер. Пусть Береника
приезжает в Антиохию; пусть садится рядом с царем на троне, чтобы
заплатить за это своей жизнью. Проучить, чтобы на всю жизнь
запомнили проклятые Птолемеи, на что способна внучка царя Селевка!..
И все узнают, ровня ли Береника Лаодике? Ни разума, ни красоты.
Маленькая, сухая, костлявая... Змея египетская кровососная. Нет,
Лаодика не посчитается с ее молодостью и высоким родом. Вырвет ей
горло, отравит, натравит лютых собак, выкрадет и завезет в пустыню,
пусть там без воды и без еды подыхает в муках, как шелудивая лютая
тигрица. Со временем она попросит своего евнуха или служанку или
военачальника Протея или Арридея, который ее безумно любит, и они
снесут ей голову. Ибо сам учитель, всеми уважаемый Хазар, если
узнает о несправедливости Антиоха, договорится с эллинами или
македонцами, где у него много друзей, и те придут на помощь с
войском.
Мысль о Хазаре остановила поток гневных
мыслей, помогла успокоиться. А зачем она кипятится? Надо все
обмозговать, взвесить и быть осторожной, ибо за необдуманное слово,
которое дойдет до ушей Антиоха, она поплатится головой. Ей ли не
знать о том, чьими ушами слушает царь. А потому надо положиться на
одного самого преданного человека.
Она сложила руки на груди и, сидя на
кровати, задумалась. Перебирала в памяти своих служанок, евнухов,
наместников сатрапий, военных начальников... Кто из них самый
преданный? Вечерний шум и выкрики чабанов на улицах затихли. Деревья
и птицы, речка Оронт и лес окунулись в глубокий спокойный сон.
Только Лаодика и кифара, что потихоньку бренчала в смежном покое, не
думали о сне. Разные по настрою и помыслам они творили одну общую
жизнь.
В глубине полутемного покоя покачивались
огоньки светильников и длинные разорванные тени, как сонные мошки,
ползали по стенам и полу, заглядывали под мебель. Вскоре один
светильник последний раз моргнул своим золотым оком и спрятался в
кудели мрака... Потом погас другой...
Лаодика подняла голову, выпрямила спину. Да,
она посоветуется с Хазаром, ему можно довериться.
Припомнился день, когда она впервые
встретилась с Арридеем в далеком и очаровательном Египетском Саиси.
То были самые лучшие, наполненные радостью годы, о которых она часто
вспоминает. Особенно, когда на душу ложится камень и она ищет
утешения. Хотела бы вернуть их, снова пройти ту молодую радостную
жизнь. Но как? Почему боги не дали царям и царицам, своим
наместникам на земле, такую возможность? Тогда не было бы гнева и
недоразумений между ними. Они возвращались бы в былые самые лучшие
свои дни и оттуда начинали жить сначала, не повторяя в будущем
ошибок.
...В том далеком году весна в Египте была
ранней. На вершинах гор еще белел снег и дул прохладный ветер, но
ранние деревья уже выпустили молодые листья. Зеленела бальзамовая
растительность, гнулись тонкие стебли сезама и пшеницы, щебетали
веселыми голосами птицы, чаще бродили в зарослях львы, гиены,
буйволы.
Через широкую долину, густо застеленную
травой и цветами, двигался небольшой караван. Громкие покрикивания
рабов и посвист кнутов над утомленными верблюдами и ослами,
нагруженными сундуками и мешками.
Свежие приятные запахи весны щекотали
ноздри, кружили голову, вызывали желание упасть на траву, опьянить
тело ароматом земли - и заснуть, чтобы продлить блаженную явь и во
сне.
Ослы, которым больше всего наскучил этот
бешеный марш, артачились, упирались. Время от времени
останавливались, падали на колени, закатывали глаза под лоб, ждали
от людей передышки.
Но погонщики были безжалостны: крутили ослам
хвоеты, дергали за уши и жестоко били кнутами по брюху, пока те
снова не поднимались, становились на ноги и двигались дальше.
На дебелом сытом верблюде, окутанная красным
шелком, в роскошном седле сидела она, молодая жена царя Антиоха
Второго, красавица Лаодика. Это было несколько месяцев спустя после
того, как вышла замуж за Антиоха и они справили свадьбу.
Над ее головой, защищая от солнечных лучей,
полыхал голубой зонт, украшенный цветастой каймой. Драгоценные
камни, оправленные серебром и золотом, украшали грудь, переливаясь
на солнце. Но на смугловатом лице юной царицы лежала тень тревоги.
Ее терзало нетерпение. Вот уже целую неделю без передышки добирается
караван до египетского города Саиса, спешит на праздник Исиды и
Осириса, который должен произойти сегодня ночью.
- Снова остановка, опять задержка, -
раздраженно говорила Лаодика слуге-евнуху Варрону, когда караван
останавливался.
Варрон брал палку и безжалостно бил
животных, которые отстали, не обходил и рабов-погонщиков,
кричал:
- Эй, лодыри!.. Вперед! Отдыхать будем в
Саиси. Вперед!
Его высокая костлявая фигура с бронзовым
безусым лицом и черным блестящим чубом, в котором виднелась
реденькая седина, говорила о своей значимости и неутомимости.
Солнце уже кровавилось на базальтовых шпилях
далеких гор, медленно гасло, когда перед ними в долине стал
вырисовываться город мудрецов - великий Саис, в котором был главный
храм Исиды. Густо настроенные дворцы, обелиски и колоссы вздымались
над огромным количеством низеньких с плоскими крышами хаток, крытых
стеблями финиковых пальм.
На околицах города кучерявились гибкие
деревья и виноградники. С пригорков прямоугольными клиньями сбегали
зеленые посевы. На бахче завязывались плети арбузов и дынь, а за
озерцом синел гранатовый лес. Лаодика не могла отвести взгляд от
чудесного города. Она в детстве слышала рассказы мудрецов, которые
приезжали в Антиохию, о его красоте и богатстве, и уже тогда
пожелала побывать в Саиси - в храмах великих богов, воздать уважение
своим присутствием жрецам. Но обстановка заставляла ежегодно
откладывать поездки. Наконец такая возможность появилась. Она
снарядила караван, выбрала из опытных воинов охрану и отправилась в
далекую и тяжелую дорогу через плоскогорья и полупустыню, покрытую
осокой, полынью и кустами тамариска. Но безо всякой нужды
останавливаясь в богатых местах и роскошных растительностью оазисах,
затратила время, и теперь едва наверстала срок.
Предместье Саиса встретило их безлюдьем и
густыми сумерками. Ущербный месяц пугливо выглядывал из-за туч,
серебря вершины деревьев на склонах.
Стояла тишина, но уже ясно угадывался
праздник: далеко в центре города поблескивали костры, и слышался
приглушенный гомон праздновавших людей.
Миновав высокую стену цитадели и выехав на
взгорье, они встретили процессию Исиды, внезапно появившуюся из-за
поворота широкой улицы.
Процессия засверкала огнями, загремела
колокольцами, зазвучала песнями. Впереди, украшенные цветными
лентами и веночками, шли веселые женщины. Под звуки флейт и пение
гимнов, они разбрасывали цветы по улице, кропили стены сооружений
ароматными маслами. Голосистые мальчишки освещали им дорогу
факелами.
Вот торжественно, в белых одеяниях, прошли
важные жрецы. На руках они несли статуи богов и золотую посудину
Исиды, которая глубоким молчанием сохраняла в себе суть высокой
веры. Шли седобородые важные старцы, опираясь на посохи. Шли мужчины
в разноцветных париках и с декоративными бородами, - по обычаю в
будни они брили себе бороды и головы, а во время праздников надевали
парики и подвязывали фальшивые бороды. Шли юноши и девушки в
праздничных нарядах. Весна и песня цвели на их лицах.
В порыве радости Лаодика одела на голову
белую Исидину митру. Остановила своего верблюда, достала кошелек и
стала кидать в процессию деньги. Серебряные драхмы и лепты
посыпались, покатились под людские ноги. Еще звонче зазвучала песня,
еще громче загремели кроталы. Люди восклицали: "Слава царице
Селевкидии!.. Слава!"
К Лаодике подошел высокий стройный парень и,
подпрыгнув, надел ей на голову венок из живых желтых цветов - символ
благосклонности и любви.
Царица поцеловала парня, подарила золотое
кольцо. Еще никогда не доводилось ей видеть такого пышного веселого
праздника. Почти всю ночь проездила по городу на празднично
наряженном верблюде с толпой празднующих людей.
Была и на берегу священного моря, заходила в
храм богини Исиды, когда жрецы делали жертвоприношение - кровью
зарезанной козы кропили людей, что молились, чтобы они до конца
своих дней были здоровы и счастливы.
В храме верховный жрец взял ее за руку и
торжественно вывел на высокий помост, украшенный слоновой костью,
где стояли, изготовленные из эбенового дерева и инкрустированные
золотом, кресла для почетных гостей. В праздничном одеянии она
сидела под голубым балдахином на виду молящихся, которые пели в
честь ее песни. И горячее чувство собственного достоинства и
великого счастья согревали ей душу. По окончанию молитвенной службы
к ней подошла жрица храма, которая гадала по внутренностям животных,
и сказала:
- Вельможная женщина, я гадала на твою
судьбу, и внутренности жертвенной козы поведали, что твоя дорога
пойдет гористыми склонами, взойдет на вершину, но солнце будет
внизу; речка - как море, а море как речка... На перекрестных дорогах
будет мучить жажда, но живая вода убежит... Солнце зайдет и
запрячется трижды, и звезды разбредутся, как овцы, напуганные
зверями...
Вера в приметы и гадания были очень
популярны в Саиси. Лаодика это знала, потому терпеливо слушала
жрицу, чтобы не обидеть, пыталась ее слова пропускать мимо ушей,
забыть их, только они не забывались, находили уголки в памяти и
крепко держались там: "Дорога пойдет гористыми склонами…"
Утром вышла на террасу дома настоятеля
храма. Солнечные лучи приятно щекотали оголенные плечи.
Она пошла по улице, чтобы осмотреть
архитектурные сооружения и храмы, обставленные белыми каменными
колоннами, и снова увидела парня, которому подарила золотое
кольцо.
Простоволосый, он стоял около каменного
сфинкса, что высился на площади перед храмом. Его красивое смуглое
лицо было приятным и мягким, черные волнистые волосы мокрыми
прядками поприлипали к вискам выпуклого лба. Упругие мускулистые
бедра, туго обтянутые до колен серой тканью, подчеркивали его
красоту и силу. Юноша был одет в льняной хитон нараспашку.
Недалеко от него, сложив на груди руки,
навзничь вытянулся на земле чернобородый лысый мужчина. Под его
головой лежал ноздреватый камень, а под ногами - высокая
замусоленная подушка. Мужчина громко читал слова, высеченные на
стеле, что стояла перед ним. "Я Исида, владетельница всех земель. Я
вместе с Гермесом изобрела демотическое и священное письмо, чтобы не
все писали одними и теми же знаками. Я - жена и сестра бога Осириса.
Я - мать Гора... Я отделила землю от неба... Я та, что выходит в
созвездие Пса... Я утвердила силу справедливости. Я вместе с
Осирисом положила конец людоедству. Я управляю молнией, смиряю и
поднимаю волны моря, побеждаю судьбу..."
Это было интересно. Лаодика послала Варрона
узнать, что это за люди, откуда они и почему тот лысый чернобородый
мужчина в необычной позе читает священное письмо.
Варрон быстро вернулся и доложил, что
чернобородый - философ из заморского края, у которого, похоже, не
все дома. Пускай царица сама рассудит.
Варрон замолк. Переступив с ноги на ногу,
начал рассказывать:
- Царица, я спросил его: Откуда ты и почему
в такой необычной позе читаешь святое письмо? А он говорит: "Отойди
от солнца". Я отошел и говорю: Солнце не только твое. Он говорит:
"Ты какого царя слуга?" Отвечаю: Я слуга вельможной царицы Лаодики,
жены царя Антиоха. Она хочет узнать, кто ты, откуда и почему
по-человечески не читаешь святое письмо богини Исиды? А он говорит:
"Так пускай она подойдет ко мне сама". А я говорю: Ты что
недослышал? Она царица...
Варрон снова замолк. Немного погодя,
добавил, что философа звать Хазаром, что он бесстыдный и нудный, а
положил ноги на подушку потому, что они за прошедший день прошли
землю от восхода до захода солнца. Голова же в то время
отдыхала...
- Кто другой, молодой? - спросила
Лаодика.
- Тот здоровый красавец? Хазаров ученик.
Вылупил на тебя глаза и молчал. Я говорю: Отведи глаза, ибо
ослепнешь. Тогда он на меня так поглядел, что жутко стало. Паршивый
парень.
У Лаодики дрогнула бровь, будто ее задела
муха. Приказала Варрону, чтобы пригласил тех двоих чужестранцев к
ней на беседу, когда она вернется из храма.
Трудно сказать, кто из них больше понравился
царице - то ли Хазар за научную эрудицию, то ли Арридей за
необыкновенную красоту и молодость. С тех пор она не отпускала их от
себя. Одарила деньгами, обещала высокие интересные государственные
должности, богатые библиотеки, музеи, вещи великих мастеров, древние
рукописи мудрых людей... Любой ценой старалась привезти их в
Антиохию, расширить круг придворных учителей, мудрецов, чего со
временем и добилась.
... В Антиохию возвращались не торопясь. На
привалах любила слушать не только философские беседы, но и поэзию
Гомера, которую напамять читал Хазар:
"Гнев воспевай, богиня Ахилла, сына
Пелея,
Пагубный гнев, что горя немало ахеям
принес...
Калхас восстал Фесторид, верховный
птицегадатель,
Мудрый, ведал он все, что минуло, что есть и
что будет,
И ахеян суда по морям предводил к Илиону
Даром предвиденья, свыше ему вдохновенным от
Феба.
Он, благомыслия полный, речь говорил и вещал
им:
"Царь Ахиллес! возвестить повелел ты,
любимец Зевеса,
Праведный гнев Аполлона, далеко грозящего
бога?
Я возвещу; но и ты согласись, поклянись мне,
что верно
Сам ты меня защитить и словами готов, и
руками.
Я опасаюсь прогневать героя, который
верховный
Царь аргивян и которому все покорны
ахейцы.
Слишком могуществен царь,
на мужа подвластного гневный…
Верь и дерзай, возвести нам оракул, какой бы
он ни был!
Фебом клянусь я, Зевса любимцем, которому,
Калхас,
Молишься ты, открывая данайцам вещания
бога
Здесь, пред судами, никто, покуда живу я и
вижу,
Рук на тебя дерзновенных, клянуся, никто не
подымет…
Но Арридеевы рассказы были ближе к сердцу.
Целыми днями слушала о славных подвигах героев, царей и борцов; о
битвах с центаврами, лютыми зверями и морскими чудовищами.
- Ее звали Атлантой, - тихо говорил Арридей.
- Отец Яз проклял ее лишь за то, что она родилась девочкой, а не
мальчиком, как ему хотелось. Ночью, когда буря ломала столетние
деревья и трескалась земля от грома, выкрал ее из коляски и прячась
от жены, вынес ее на гору Парфенон, да и кинул ее там в чаще
шумливого бора. "Сгинь, ненужная, - крикнул Яз. - Пусть звери
разорвут твое тело, а боги не заметят тебя!" Его глаза горели злым
огнем... И было страшно смотреть на старого Яза, когда он
возвращался домой.
Полыхали звезды в высоком египетском небе.
Легкий ветерок баловался в кустах тамариска, раздувал дорожные
костры, напевал одну свою мелодию о бесконечности мира. В нимбах
месячного света виднелись островерхие массивные горы, четко
вырисовывались в небе острыми шпилями.
Лаодика, затаив дыхание, слушала
рассказ:
- Но великие боги не допустили смерти.
Привели чабанов, которые накормили ее овечьим молоком и сыром. А что
за девка выросла! А красота, а разум, а стройный стан - в свете не
найти!
Лаодика невольно дернула плечом.
- Разве что, - поглядев на Лаодику,
продолжал рассказ Арридей, - лишь с красавицами-царицами можно было
ее сравнить. Вернувшись к своим родителям и простив Язу его недобрый
поступок, она начала охотиться на зверей. Центавры Роик и Гилай
замыслили убить ее, но сами погибли от ее стрел. Никто не мог лучше,
чем она, пускать стрелы, владеть кинжалом, хитрее заманить зверя в
ловушку.
Арридей помолчал, подкинул дров в очаг,
ближе подсел к Лаодике.
- А в то время в Каледонии появился дикий
кабан и был такой страшный и свирепый, что и посмотреть жутко, -
продолжал юноша свой рассказ. - Охотники отказались охотиться на
него, но не она. Через несколько недель ее помещение украсили новые
охотничьи трофеи - голова и шкура каледонского вепря. О, что за
девка была!.. Сотни женихов сватали, но всем она отказала. Только
Меланиок терпеливой любовью пленил ее сердце. А через год Атланта
родила ему сына Парфенопея. "Милый, - говорила мужу, - наш сын будет
известным во всем мире героем. Смотри, какие у него светлые глаза.
Он имеет мое сердце и твою настойчивость".
Лаодика с интересом слушала Арридея, была
счастливой. Ей импонировала новая дружба с чужестранцами,
интересными умными людьми.
Как-то в обед караван остановился возле
большой речки.
Когда начало вечереть, она с Хазаром и
Арридеем пошла на зеленый мыс, что острым клином врезался в голубую
воду реки. На склонах небольшими цветастыми полянками виднелись
плантации огородов. Черномазые крестьяне шадуфами, специальными
техническими приспособлениями, подавали на них воду из речки.
Хазар приостановился, минутку рассматривал
роскошный пейзаж, а потом стал говорить:
- А не было бы людей на земле, если бы не
эта речка. И не было урожайных нив, если бы не она. Никто не изменит
ее высоких берегов, ибо создана богами. У нас будут дети, и у наших
детей - дети, и ее хватит на всех, ибо она вечна...
Лаодика с интересом слушала его поэтичный
рассказ. И какая-то дивная набожность охватывала ее душу. Она
гипнотизировала, казалось, что сама становится речкой, лежит между
зеленых берегов и нежится под ласковым солнцем. Для нее поют птицы,
веет ветерок и бьют поклоны нежные молодые деревца.
Она, наполненная радостью жизни, широко
развела руки, как будто хотела на невидимых крыльях подняться в небо
и летать над миром сказочной белой птицей.
- Уважаемый Хазар, скажи, почему люди
прикованы к земле, а птицы летают?
- Потому, что они птицы.
- Я бы хотела быть птицей.
- Тогда не была бы царицею, - сказал с
лукавинкой Хазар.
Караван перешел гряду песчаных холмов и
остановился на отдых в богатой зеленой травой долине около
безымянной речки.
В зарослях шастали непуганные звери. Они еще
не видели человека и без особого страха с интересом смотрели из-за
кустов, гадая, кто пришел: друзья или враги?
Гиены и лисицы близко подходили к лагерю,
ложились в траву и зорко следили за вновь прибывшими, которые
развьючивали верблюдов, натягивали шатры, разжигали костры.
Белые глазастые птицы, похожие на морских
мартынов, шумно кружили над лагерем, гулко хлопали крыльями,
садились на верблюдов и клевали их. Верблюды брыкались, отвечали
громким хрипом, но птицы не улетали. Садились им на головы и
норовили клюнуть в глаза.
Люди надевали островерхие войлочные
капюшоны, чтобы чего доброго, не проклевали им головы, с опаской
поглядывая на разбойников.
Варрон махал на них палкой, ругался:
- Наглецы!.. Вы не птицы - звери!.. Бандиты!
Чтоб вам пусто было; чтобы змеи поели; чтоб ветер крылья поломал;
чтоб гнезда развалились; чтоб вас огонь спалил!
К евнуху подошел Хазар:
- Варрон, прикуси язык. Таких птиц уважать
надо, а не проклинать.
- За какие подвиги?
- За отвагу и любовь к своей земле. Чья
земля, того и законы. Птицам не нравятся верблюды. Они не хотят
видеть их в своей стране.
- Какой еще стране?.. Что-то ты неверно
толкуешь, философ.
- Не все то неверно, что непонятно. Еще
пророк сказал: "Каждому живому созданию дана любовь к своей земле, а
у кого ее нет, тот обречен на вымирание!"
Евнух удивленно глянул на Хазара.
- Что, я должен им подставлять свою голову?
Нет, подставляй свою, а с меня довольно… Впрочем, земля не им
принадлежит, у них - небо. А я туда не лезу.
Варрон удовлетворенный своим ответом,
подошел к двум бородатым воинам, которые стояли в стороне и слушали
дискуссию.
- Бородачи, - сказал евнух, - завтра рано
пойдете на охоту. У нас мало мяса. Наточите копья, да подберите
добрые стрелы. Сытых вепрей тут много - сами пойдут в руки.
- Безбородый бородатого учит, - сказал
кто-то из воинов шепотом, но Варрон расслышал и оглянулся:
- Вижу бороду, да не вижу ума.
- Мудро говоришь, евнух, - подкинул реплику
Арридей. Варрон пропустил его слова мимо ушей, продолжая
говорить:
- Вот так, бородачи, пойдете на охоту… ты и
ты, - он указал взглядом на присутствующих, - и … ты,
чужестранец.
Он так называл Арридея, показывая свое
превосходство над ним.
С первых дней появления Арридея Варрон
невзлюбил его. Боялся, чтобы молодая красивая царица, за которую он
несет ответственность, не поддалась его мужским чарам. Потому не
спускал с них глаз, ходил следом, как надзиратель.
В юности, добровольно согласившись стать
евнухом, он был взят в царский двор. Царь пригрел его. Тогда ему
разрешалось заходить к царице в спальню, раздевать ее, массажировать
и водить в храм на молебны. Он хорошо знал тайны придворных
чиновников. Мог рядом с царем присутствовать на приемах чужестранных
послов и царей. Сатрапы, наместники провинций бегали перед ним, а
военачальники традиционно приветствовали и выкрикивали:
- Хайре, Варрон! Здравствуй, радуйся!
- Хайре! - отвечал Варрон.
Евнух ревностно оберегал свой статус, при
надобности всегда подчеркивал превосходство над простыми смертными.
Потому Арридеева независимость и развязанность бесили его, задевали
тщеславие.
Арридей понимал евнуха, но не щадил его.
- На охоту я не пойду, - сказал Арридей. - У
меня короткий меч.
- Пойдешь.
- Не пойду!
- У нас мало мяса, что будем есть?
Из шатра вышла Лаодика:
- На охоту Арридей не пойдет.
- Но, царица, у нас мало мяса, - обиженно
пробормотал евнух.
- Арридей останется в лагере, а на охоту
пойдешь ты.
- Я?
- Ты!
- Но, царица, я отвечаю за твою
безопасность. Должен быть рядом. И что скажет мой царь, а твой
муж?..
Лаодика меняется в лице, сдерживает свой
гнев.
Слуга хорошо знал горячий характер своей
царицы, поспешил опередить ее вспышку.
- Хорошо. Слушаюсь. На охоту пойду я, - с
выражением недовольства на лице, сказал евнух, скрестив на груди
руки и низко поклонился.
Ранним утром, когда Варрон с воинами пошел
на охоту, Лаодика предложила Арридею пройтись по берегу реки
Хитон.
Шли берегом медленно. Молчали. Наслаждались
красотой пейзажа.
Тумана уже не было на зеленых склонах,
только возле крутого берега чуть задержался на плесах речки. Воздух,
настоянный на душистых травах, дышал здоровьем, безошибочно
улавливался ровный пульс Вселенной. Певучие непуганные птицы, увидев
людей, не молчали. На речке нет-нет, да и вскидывались рыбы, и
черные бакланы ловили их. Ласковый шум зеленых деревьев, ритмический
плеск волн, успокаивающий гомон птиц, земля и небо вместе творили
волшебную симфонию мира.
Лаодика и Арридей, минуя шумливые родники с
прозрачной водой, вышли на крутой каменистый берег. Молчание нарушил
Арридей:
- Родниковая вода - молоко земли. Ею
пользуются люди и боги. Хочешь быть здоровым, пей всегда родниковую
воду.
- Оно и видно, - молвила Лаодика, - ты,
наверно, пил молоко земли, потому здоровый и сильный, как молодой
буйвол.
- Не только от этого.
- А еще от чего?
- От благосклонности царицы.
Лаодика ласково посмотрела на него,
улыбнулась.
Перед ними лежала поляна, застеленная густой
накануне умытой дождем травой. За ней стояла стена чернолесья.
Кое-где были деревья-сухостои, пагубное наследство помета
бакланов.
- Там за поляной наичистейшие родники, -
сказал Арридей, - Идемте и напьемся здоровья.
Шли спокойно, перебрели неглубокий ручей,
обошли озерцо, поваленные ветрами старые дуплистые деревья, и вышли
на пригорок.
Внезапно из леса выбежал крупный вепрь со
стрелой в бедре. Он крутился на одном месте и пытался схватить
стрелу зубами, но она глубоко сидела в теле и кабан люто грыз свою
шкуру и пронзительно верещал.
- Ой, что это? Идем отсюда, - забеспокоилась
Лаодика.
- Подожди тут, - сказал Арридей, отцепил меч
от пояса и побежал к зверю.
Зверь не убегал и не оборонялся. Он долго
бежал по зарослям, болоту и лесу, растратил силу и теперь только
кусал самого себя.
Арридей с плеча опустил меч на его голову.
Вепрь конвульсивно шарахнулся вбок, свалил его с ног и упал рядом
мертвым.
Лаодика испуганная и раскрасневшая,
прибежала, когда Арридей стоял без хитона около поверженного зверя и
вытирал кровавые царапины на своем предплечии.
- Болит? - тревожно спросила царица.
- В дороге заживет.
- Заживет, если квалифицированно зализать.
Наши военачальники в походах учат вояк, как правильно это делать, но
мало кто из них делает и преждевременно гибнут.
- Может покажешь, как правильно делать?
- А почему бы и нет? Делается так.
Она широко раскрыла рот, облизала свои губы
и, наклонившись, начала легко лизать кровавые ранки на его теле. И
сразу какая-то горячая неведомая волна накатилась на нее, затуманила
голову, убаюкала душу. Ноги не слушались. Сладкая невесомость
оторвала ее от земли и понесла на своих широких крыльях в мир
блаженства. Она поняла, что падает. Правой рукой обхватила Арридея
за шею и потянула его вниз.
Когда Варрон, долго бродя по лесу, нашел
след вепря, которого ранил, - воины отстали от него еще при облаве
кабанов, - и появился на поляне, Лаодика расхристанная, с открытой
грудью лежала навзничь на сочной измятой траве под кустом дикой
оливы. Глаза закрыты, на лице радостный покой.
Арридей купался в речке. Увидев утомленного,
забрызганного болотом евнуха, начал взбалтывать руками воду.
Варрон изнуренный и вконец растерянный,
стоял, как вкопанный. Чего больше всего боялся, то и случилось. Если
об этом догадается царь, ему не сносить головы. Страх охватил душу.
Перед глазами поплыл страшный час казни. Он замордованный стоит
перед своими горожанами на деревянном эшафоте и просит пощады, а
лукавый враг Ювенал, которого часто бил за лень, готовится старым
щербатым мечом рубить ему голову.
- Чего стоишь? Подай мне одежду! - крикнул
Арридей с берега.
Евнух, словно проснулся, схватил хитон,
лежавший возле царицы, рысцой побежал к Арридею, скрестил на груди
руки и низко, как, царю поклонился.
- Я был на охоте… ничего не видел… не
слышал, не знаю, - плаксиво пробормотал Варрон.
- Разумно говоришь, Варрон. Быть мудрым -
это верно предвидеть свое будущее. Только неразумные осуждают то,
чего сами не понимают.
- Слушаюсь, - сказал евнух с выражением
покорности на лице, и снова, как царю, поклонился.
- Хорошо, хорошо… - благосклонно сказал
Арридей. - Только царские поклоны оставь царям, а мне отдай мое.
- Слушаюсь, уважаемый…
- Вот и хорошо. Твой бог, Варрон, не обделил
тебя разумом.
Лаодика раскрыла глаза, оперлась на руку,
усмехнулась.
- Дорогой и верный Варрончик, ты отличный
охотник. Герой! Забирай своего добытого лютого зверя и неси в
лагерь. Сегодня мы в твою честь устроим праздник. Будем пить царское
вино и петь веселые песни.
Когда, наконец, они прибыли в Антиохию, царь
щедро одарил Хазара деньгами и дорогой посудой. Арридея обошел
вниманием, заметил подозрительное внимание молодой жены к нему.
Варрона за мужество и охотничий талант, о
котором, скрывая правду, красочно рассказала жена, наградил широким
цветным охотничьим поясом с шелковыми кистями.
Слава о евнухе-охотнике быстро облетела
сатрапию и стала широко известной. Люди говорили, что Варрон имеет
волшебную силу и ему не страшен самый лютый зверь. Лаодика
сознательно и рьяно раздувала эту небылицу и советовала поэтам и
певцам сочинять хвалебные песни в его честь, как особую награду за
молчание. Со временем уже сам Варрон хвастался перед горожанами, что
вепри одного духа его боятся.
Как-то царь Антиох услышал от чужеземных
торговцев, что в Египте появился охотник, который одним махом меча
убивает двух кабанов-секачей и лучше его нигде нет охотника. Это
зацепило честолюбивого царя. Он вызвал Варрона, сказал:
- Слышал, что говорят чужестранцы? Какой-то
паршивый египтянин одним махом меча убивает двух секачей. Славный
Варрон, верю в твою мужественность и охотничье счастье, думаю, что
ты не осрамишь нашу страну, утрешь нос поганому египтянину. Мы тоже
имеем не худших охотников и один из них - ты. Завтра пойдешь на
охоту и убьешь не двух, а трех вепрей. Пусть знают, что Селевкидия
небедна на людей, преданных царю.
Варрон побледнел. Еще со вчерашнего дня его
не покидало предчувствие беды. Теперь он понял - это его смерть. И
не ошибся. На охоте в лесу он долго и не ходил, отыскивая кабанов.
Молодой, хорошо упитанный, полный стремительной энергии щетинистый
вепрь-секач острыми, как ножи, клыками распорол ему живот.
Хоронили Варрона с почестями героя. По
охотничьим обычаям завернули его в кабанью шкуру и на носилках,
украшенных цветами и костями вепрей и львов, отнесли за город и в
присутствии членов царского двора сожгли. Жрецы молились, а бывалые
охотники бросали в огонь куски вепрятины.
Вскоре появилась легенда об отважном
Варроне, и царь поставил на площади каменную стелу с надписью
"Мужество Варрона - пример молодым поколениям".
Проходили годы. Не одного сатрапа воспитал в
Антиохии Хазар. Не один раз давал добрые советы царю.
Он то отстаивал идеалистическое учение
Платона, то признавал принцип материализма, изложенный Аристотелем,
то видел тайны жизни в стоицизме Зенона, - его интеллект не знал
отдыха. Скоро поседел, а плечи согнулись, но не пошатнулся его
авторитет среди придворных и учеников. И неудивительно, что за
мудрыми советами не только Лаодика, а и другие члены царской фамилии
обращались прямо к нему - Хазару.
Арридей, казалось, был навечно обречен на
молодость, расцветал и мужал с каждым годом на радость Лаодике.
Антиох пытался избавиться от него, но всегда
натыкался на резкий отпор жены и старого философа.
Позднее, казалось, забыл о нем, не обращал
внимания на слухи и доносы на Лаодику, а подарив ей Паннукоме, сам
посоветовал взять Арридея экономом, на что она с большим
удовольствием согласилась.
…Лаодика нашла Хазара в библиотеке.
Углубившийся в чтение иероглифов, он, сгорбившись, сидел за
небольшим мраморным столом, на котором пылали светильники. За рядом
колонн, что делили помещение на две половинки, среди вещей что-то
искал Эфеб, ученик школы философии и риторики. Его тонкая высокая
фигура, обернутая белой хламидой, временами бесшумно кланяясь,
протягивала к земле руки, как бы ловя собственную тень, что лежала
на полу между глиняными амфорами, свертками пергамента и папируса,
сундуками с глиной для статуй и самими статуями.
На передней стене висел медный щит,
украшенный мелким орнаментом. Слева, перед Хазаром высилась
скульптурная группа борцов, а над ней на веревке, раскинув белые
крылья, свисал бальзамированный Ибис - священная птица.
Поздоровавшись, Лаодика присела рядом с
Хазаром, что-то сказала ему на ухо. Тот приподнялся, подошел к Эфебу
и попросил выйти из помещения. Эфеб молча поклонился и вышел из
библиотеки.
Когда стихли его шаги и Хазар снова вернулся
на свое место, царица положила на стол перед ним пухлый кошелек с
деньгами. Хазар решительно отодвинул его от себя, сказав:
- Нет, это означало бы недоверие, а
недоверие…
- Несовместимо с дружбой, - Лаодика
закончила начатую Хазаром цитату из Пифагора, и довольно
усмехнулась.
- Верно, - подтвердил философ. - Я твой
покорный слуга, давний друг…
- А давний друг стоит трех новых. Разве не
так, учитель?
- Нет, не так. Пифагор сказал: Утратишь
давнего друга - лучшего не найдешь. Так чего ты пришла? Я
внимательно слушаю. Говори.
- Ты когда-то сказал, что власть развращает
человека.
- Да, говорил. И теперь скажу то же самое.
Все фараоны и цари, которые имели неограниченную власть, кончили
плохо…
- Правду говоришь, Хазар. От такой власти
мой муж спятил с ума.
Лаодика внезапно смолкла. Нервно поправила
складку на одежде и, успокоившись, сказала:
- Дорогой учитель, со мной случилось большое
несчастье.
- Счастье и несчастье в душе человека. А
душа лечится словом... Расскажи, может, вылечу.
Хазар насторожился. Он понял, что царица
пришла для серьезного разговора.
Лаодика рассказала о своей беде спокойно.
Сначала ее голос был звонким и уверенным, но дальше стихал, пока не
перешел на шепот.
Беседовали долго и откровенно.
Поздней ночью она вернулась в свою спальню.
Спала тревожно и недолго. Утром проснулась, позвала служанку и
велела отнести царю письменное согласие на добровольный выезд ее из
столицы вместе с сыновьями и Хазаром.
Вскоре в покои вбежал возбужденный
Гиеракс.
- Мама, мы выезжаем в Паннукоме?
- Да.
- Я не поеду! - решительно сказал сын и
надул губы.
- Почему?
- Останусь сражаться с каждым, кто посмеет
стать против меня. Я не поеду! Я буду воевать!.. Я имею право на
царский трон. Понимаешь? Я не поеду!.. Воины и наши люди вместе
станут на мою сторону. Понимаешь, я не поеду!
Лаодика обняла сына за плечи.
- Не горячись. Теперь ты должен покинуть
столицу, чтобы позднее стать царем. Надо слушать старших и быть
терпеливым.
Она долго рассказывала ему о дворцовых
интригах, раскрывала глаза на действительность.
Гиеракс успокоился.
- Тогда возьми в Паннукоме и девушку, что на
кифаре играет.
Мать понимающе улыбнулась.
- Хорошо, так и сделаем.
Читать
далее...
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6
|
